ПРОБЛЕМЫ И СУЖДЕНИЯ

ЧЕЛОВЕК ИМЕЕТ ПРАВО…

Глеб ПАВЛОВСКИЙ

В Москве с конца прошлого года действует дискуссионный клуб СКЗМ «Мир и права человека». Раз в месяц юристы и литераторы, эксперты, активисты гражданских групп собираются и обсуждают правовые аспекты перестройки. Полемика в этих стенах остра, но в ней нет враждебности. Тут не обвиняют, не уличают — тут ищут решений, которые позволят различным людям свободно жить в одном обществе…

Лет десять, или около того назад, в годы, получившие от поэзии имя «конца прекрасной эпохи», а от политики — «эпохи благодушия», мы с друзьями сидели в одном московском подвальчике и суждения наши, в стиле тех лет, перетекали от политики к поэзии и обратно.

Подвальчик с трубами теплотрассы был нередкое место встреч во времена, когда социологи, философы и стилисты работали кочегарами да сторожами, а либеральные публицисты (тех же времён) осуждали их за «эскапизм». Впрочем, то был безобиднейший из грехов «эпохи благодушия» — эпохи, когда каждый без долгих слов знал, чего нельзя делать. Следователь так и начинал разговор с гражданином словами: «Вы, конечно, знаете, о чём нам с вами предстоит говорить» — и гражданин, будь он инженер, редактор или поэт, действительно знал, ибо вещей, которые наверняка позволены, было мало, а что-то делать приходилось.

Итак, мы сидели в подвальчике и разглядывали серию карикатур Вячеслава Сысоева, прекрасного графика и довольно злого сатирика эпохи. Вот и теперь он разразился кипой ядовитейших рисунков на тему «Права человека». Серия пародировала обмен взаимными обвинениями на встрече «по проверке хельсинкских соглашений» между представителем Запада и представителем Востока — волей графика, неразличимыми. Сюжеты, соответственно, были парными — каждому западному «нарушению» соответствовало наше — и очень смешными: русского мужика в армяке хватал страшный чекист и, грозя наганом, выдирал у того из-за пазухи крестик да том с надписью «Архипелаг Живаго»; одновременно в Нью-Йорке, прямо перед зданием ООН, капиталисты во фраках жгли «Капитал» и насиловали негритянок. Под конец дипломаты обменивались кейсами попранных прав и, пожав друг другу руку, покидали трибуну; заключалась серия яростным боем, где на изрешеченных знамёнах противников с одинаковым девизом: ПРАВА ЧЕЛОВЕКА, был выведен дерзостной смесью латинского и кириллицы…

В семидесятые годы гуманитарные права, пресловутая «третья корзина» хельсинкских соглашений, стали основой в дидактической дипломатии, вдохновлявшейся идеей правового стандарта, — якобы универсального, одного и того же для США, Аргентины и Китая; причём контроль стандарта оставался за США. Дипломаты то обличали других, то лгали по долгу службы, а интеллигенция ловила их на слове — собственно, только этим и занимаясь…

Между тем, положение человека в мире семидесятых годов стало истинно ужасающим. Политические, социальные, экономические гарантии отменялись даже там, где они казались в относительной безопасности. В некоторых точках планеты деформация политического строя вовсе выводила людей за пределы цивилизации, угрожая самим основам её — в Кампучии, гайанской истории или Фергане при диктатуре Адылова. Здесь разрушался всякий здравый смысл, и жизнь мыслящего существа становилась добычей абсурда, как бы стандартного безумия наяву. Но было ли всё это результатом «нарушения стандарта»?

Теперь, когда пресса ежедневно приносит тревожную информацию о реальном состоянии дел у юристов, особенно важно нащупать ядро вопроса, каким оно затрагивает реальную жизнь соотечественников. И здесь ссылки на стандарты и прецеденты скорей всего помеха. Тоска по юридическому стандарту ослабляет внимание к ситуации человека и гражданина в нашем обществе.

В общем, наш спор о правах человека только начинается. Наиболее интересен разговор там, где люди разных профессий, привыкшие пользоваться своими жаргонами, вынуждены вырабатывать общие понятия. Это происходит, когда профессионалы встречаются в обстановке, где не надо нести преувеличенную ответственность за каждое из сказанных слов. В последнее время такие условия предоставляет Советский комитет защиты мира, организовавший дискуссионый клуб «Мир и права человека». Состоялось несколько живых обсуждений, завязался разговор. Чтобы познакомить читателя скорее с содержанием и ходом самой дискуссии, чем с мнениями отдельных выступавших, я привожу их реплики безымянными, вперемешку с собственными записями.

Из стенограммы

— Я хотел спросить мнение присутствующих о Законе о защите мира, принятом в 1951 году по инициативе Советского комитета защиты мира. Мы им страшно гордимся, это единственная наша законодательная инициатива — закон запрещает пропаганду войны в любой форме, как тяжкое уголовное преступление. Но со дня принятия он ни разу не применялся! Что это значит?

— В уголовном кодексе много статей, которые не применяются, однако имеют, как говорим мы, юристы, общепредупредительное значение, служа средством воспитания. Кроме того, я не знаю, есть ли вообще в нашей стране люди, которые бы открыто призывали к войне?!

— Не могу согласиться с этой идеалистической позицией. Либо я должен отказаться от собственных глаз, либо ввоз ракет на Кубу должен был бы привести, согласно Закону о мире, к наказанию людей, совершивших эту акцию. Когда М. С. Горбачёв сказал недавно в Вашингтоне, что политика и безнравственность, к сожалению, слишком часто совместимы, мне вспомнилось классически безнравственное официальное заявление о том, что «ракет на Кубе нет». А заявление американцев о Пауэрсе, что это «случайно заблудившийся самолёт»?

— Кстати, нельзя ли на основании Закона о защите мира подать в суд на писателя-милитариста? Мне кажется, материал для иска наберётся…

— У нас такой судебной практики не было. Но, вообще говоря, законодательство того не запрещает. Можно подать иск, а уж выиграешь или нет…

Из блокнота

Закон 1951 года — едва ли мог быть инструментом защиты мира. Силы войны у нас — это силы гражданской, а не внешней вражды и отечественный «образ врага» — это образ врага внутреннего. Внешнеполитическое миролюбие даётся нашей культуре значительно легче, как следствие примирения с соотечественниками. Зато и ни один внешний враг не злей соотечественника, который «знает, как надо». «За километр я нигде не видел настоящих людей, везде одна обуржуазившаяся мразь» (Дмитрий Глухов, учащийся). «В общем, я считаю, что всю сволочь, мешающую жить нормальным людям, надо уничтожать, а то эти свиньи всё доброе задушат и сожрут» (Ирина Сунцова, учитель).

…В душе моего народа ещё живёт зверь. Есть соотечественники, для которых некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть некоторыми людьми. И есть соотечественники, для которых таких вещей нет и не может быть. Спор между ними — неразрешим. Но из того не следует, что и право в этом вопросе должно колебаться! «Внутренний враг» — слово-людоед русской истории. Ни одно нашествие, ни одно иго не унесло стольких наших людей, сколько этот зверь: следовательно, он должен быть изгнан навеки. Правительство, закон и порядок должны исключить как тягчайшее преступление, пропаганду внутренней розни — социальной, политической, национальной. Конституционный строй — это мир на вечные времена, единственное основание миролюбия внешнего…

Из стенограммы

— У нас бывали периоды, когда мы обходились без смертной казни. Когда казнь восстанавливали, статистика тяжелых преступлений вырастала… Скажу прямо: не думаю, чтобы современное общество смогло обойтись без смертной казни. Оно ещё не созрело для этого, в том числе и наше общество. Мы, вероятно, сократим применение смертной казни и в законодательстве, и тем более на практике. Пускай это полумера, с неё надо начинать — приходится считаться с тем самым общественным мнением, которое мы так скверно воспитывали…

— Я с вами, конечно, не согласен. Да, мы не готовы, и само общество не желает отмены смертной казни — но ведь это чудовищный факт! Если мы не решим эту проблему в ближайшее время, мы не решим её никогда, и наши шансы погибнуть от этого вырастут. Это не фраза! Я видел в Кампучии ребятишек, казнивших по 20-30 человек, — вот результат того, что убийство человека признано законным. Дальнейшее — дело времени и технологии…

Из блокнота

Смертная казнь, разобраться. Спорный ли это вопрос? Он не решается большинством. Смертную казнь в России отменяла власть, которую в этом вопросе всегда поддерживала культура: существует ли хотя бы один серьёзный русский писатель, который был бы сторонником казни?

Ясно, что нельзя совместить Делийскую декларацию с оправданием смертной казни. Но есть ещё одна сторона вопроса: наша история в этом веке, если даже исключить две мировых войны, — сплошное внутреннее кровоизлияние. Миллионы граждан погибли от руки соотечественников, выполнявших таким образом служебный долг. Тем более важно ныне, чтобы государство на вечные времена приняло на себя обязательство не проливать кровь граждан. На вечные времена…

— А как обстоит дело с политическими преступлениями? Они остаются предметом наших дискуссий с оппонентами за рубежом…

— Мы в определённый период времени зацепились за формулу «диссидентство». Но что это значит, если я просто думаю иначе, продолжая оставаться советским человеком? Иметь свою точку зрения, быть человеком самостоятельным в интересах своего собственного отечества — а что это за гражданин, которому всё безразлично?! Статьи о государственных преступлениях не должны быть резиновыми…

— Мне понравилась мысль: «Нам не нравится, что мы не нравимся». И я думаю, что в наибольшей степени мы не нравимся по тем причинам, которые мы сегодня обсуждаем. По тому положению, которое у нас складывается с правами человека. И нам тоже не нравится, что из-за этого мы не нравимся. А можно ли понравиться всем?..

— Мораль, которая веками была бессильной — даже великие мыслители называли это «сердитым бессилием», — вдруг получила двойную поддержку. Во-первых, перестали быть возможными секреты друг от друга. При всех заблуждениях американской советологии, например, у нас нет никаких тайн от неё. Они нас знают, к сожалению, лучше, чем мы себя знаем. Поэтому не следует ставить перед собой задачу «понравиться»: это ведет к развитию международного кокетства и к припискам уже в мировом масштабе. Маркс говорил, что отношения между государствами должны основываться, как и между гражданами, на простых законах нравственности; а самый простой закон нравственности — не ври! И самое сильное обаяние, как мы знаем из опыта личного и социального, это всё-таки обаяние правды. А остальное приложится…

— Мы бесконечно хитрим, продолжая хитрить и в эпоху гласности… Мы присоединяемся к международно-правовым актам, потом во всех публикациях трубим, что присоединились и выполняем. Так ли это? Взять хоть Заключительный акт в Хельсинки: мы объявили, что все десять принципов межгосударственных отношений у нас сделаны конституционными. Это неправда! Например, принцип уважения прав человека и основных свобод записан в Конституции, но по Хельсинкскому акту он звучит не так: уважение прав человека и основных свобод, включая свободу мысли, совести, религии и убеждений. Всё это «включая…» мы отрезали! Кстати, мы урезаем и свободу совести, сводя её только к праву исповедовать религию или нет; но свобода совести более широкое понятие… Конечно, пора привести законодательство в соответствие с положениями международно-правовых актов, к которым мы присоединились, но это ещё даже не полдела. В стране должно быть введено и упрочено «правление закона»! А для этого необходима структура, инспектирующая конституционность законодательства. Даже в Пакистане есть прокурор по наблюдению за осуществлением конституции.

— Когда английский студент просит в библиотеке текст французской конституции, его отправляют в зал периодики; французы так часто меняют свою конституцию, что затруднительно сказать, какой вариант сейчас действует!.. И у нас уже говорят, что ныне действующая конституция нуждается в пересмотре и уточнении, потому что текст её — отражение эпохи застоя. В конституции записали всё, что возможно; она больше похожа на учебник научного коммунизма, чем на закон.

Я считаю, в реформе нуждается сама наша политическая система. Чтобы сделать её работающей, а не демонстративной…

— Мы всегда говорили, что «создали советского человека». Но создали ли мы советского гражданина? Я в этом не уверен. Есть ли у нас гражданин, который знает свои права и умеет за них бороться? Нет. Ни в гражданскую войну, ни в Отечественную, ни в период коллективизации права человека не выдвигались на первый план и не формировали гражданина. Наоборот: гражданина лишали прав, гражданин видел разрыв между словом и делом… Не будем забывать о печальном наследии Российской империи. Права человека тоже появились не все сразу. Индивидуальные права действуют со времени Французской революции, политические — со времен «дела Дрейфуса». Наша революция открыла социально-экономические права. В свое время мы были пионерами, сформулировав право на труд, на отдых, равенство между мужчинами и женщинами… Но всё время крича, что мы самые-самые, мы не заметили, как отстали и тут.

Попробуйте представить себе во Франции культ сильного человека. Де Голль всё время пытался стучать кулаком по столу, даже грозился закрыть Государственный совет. Не вышло, немыслимо! Попробуйте сегодня англичанину, который сидит в тюрьме, сказать, что он не может обратиться к прокуpopy: это немыслимо! А у нас?..

Из миллиона подзаконных актов половина просто противоречит закону. Поэтому нужен и конституционный надзор за законностью, и институт охраны прав через суд и, конечно же, общий надзор прокуратуры… Но самое главное — нужно, чтобы граждане это знали. Сегодня понятие «прав гражданина» абсолютно чуждо большинству советских людей. Поэтому первостепенной опасностью является незнание народом своих прав, неумение их защитить — и нежелание тех, кто получает за то деньги, народу в этом помочь. И самое главное теперь — обращаться к народу. Просвещать народ. Всей армией советских юристов повернуться к народу…

Из блокнота

Проблема, строго говоря, не в одной «законности»! Французской законности предшествовала французская революция. Английской законности — Великая хартия вольностей и Билль о правах. Американской — «Здравый смысл» Томаса Пейна, он же здравый смысл Декларации независимости: «Мы считаем очевидным следующие вещи: все люди сотворены равными и наделены их Творцом неотъемлемыми правами…»

Очевидно ли нам, даже сегодня, какими сотворены мы?

Можно десятилетиями вести учёные дискуссии, созидая приказами новых и новых экономических птеродактилей, пока не поймёшь: экономика есть простой результат окончательной отмены рабства. Экономические отношения есть следствие того, что гражданина нельзя ударить палкой и заставить делать то, чего он делать не хочет. Но так же и с правами человека. Профессора и чиновники изощряются в аргументах, вроде «права непременно предполагают и обязанности», но к людям возвращаются здравый смысл, и они вспоминают, что после конца Золотой орды и изгнания с трона Романовых, каждый из них независим. Права человека — просто уточнённая независимость, ясно и твёрдо сформулированный суверенитет: не с человеком делают — действует сам человек. У гражданина нет и не может быть «начальства». Начальник есть у подчинённых, — но гражданин сам решает, быть ему подчинённым или не быть, в каких пределах и на какой срок.

Цивилизация шаг за шагом стесняет обычай давить на человека извне…

Из стенограммы

— Роль суда в большинстве западных стран — это нечто святое, сильное, великое, чему подчиняется вся административная и вся законодательная власть. Не случайно Президент США произносит клятву верности перед председателем Верховного суда. Институт суда фактически, а не только юридически, является гарантом прав личности.

Здесь спрашивали — где наши гарантии? В нашей истории есть события, которые аукаются по сей день. В 1961 году мы нарушили собственный закон, запрещающий применять более суровое наказание к людям, совершившим преступление до его введения. И, хотя люди совершили преступление, в то время каравшееся лишением свободы, — их расстреляли. Где гарантии, что подобного больше не будет? Исключено ли, что подобное повторится?..

Я думаю, мы ещё не достигли того этапа, когда перестройка станет необратимой. Это пока ещё лозунг. Мы ещё недалеко ушли, чтобы действительно — психологически, экономически, политически — не вернуться назад. И я считаю, сейчас — долой монографии! Нужно чаще выступать в любых аудиториях — в школах, перед политиками, дипломатами, военными — чтобы создавать атмосферу. Создавать атмосферу невозможности поворота вспять… А атмосферу создаём мы, научные работники, практики, сторонники мира… Надо чаще выступать, чаще говорить вслух, чтобы народ кипел, чтобы повернуть его было невозможно. Другой гарантии я не вижу!..

— Обычно молодёжь стремится переменить мир, а люди пожившие говорят: дай бог улучшить хоть что-то. Но в сегодняшней дискуссии «отцы» ведут себя как молодые, а я, в роли ребёнка, хочу, напротив, предложить вам две конкретных проблемы, имеющих прямое отношение к названию нашего клуба и деятельности СКЗМ; режим секретности и нормы, регулирующие выезд граждан за границу.

Военная секретность, разумеется, необходима, но в нынешней форме, лишённая всяких критериев, она наносит нам огромный политический ущерб. Нормы секретности должны быть гласными и устанавливаться открытыми процедурами. Что касается второго вопроса, то кто мне объяснит, для чего при выезде за границу человек непременно должен получить согласие с места работы даже тогда, когда едет туристом за собственный счёт?

Я предлагаю, чтобы присутствующие здесь юристы провели экспертизу правил, установленных ОВИРом, и обсудили их соответствие международным актам, к которым присоединился СССР, — а затем огласить результаты на одном из заседаний нашего клуба и представить их, через СКЗМ, нашему политическому руководству для принятия необходимых мер…

— У нас вырисовываются три больших группы проблем. Первая — «правление закона», правовое общество, закон как основа регулирования отношений. Поднимались вопросы, хороши ли у нас законы, вспоминали 1937 год: было ли у нас тогда право вообще? Мнения разделились… Наконец, где гарантии законности? К этому примыкает второй блок проблем, касающихся механизма конституционного надзора — этой системы, по мнению многих выступавших здесь юристов, у нас нет вообще или она плохо работает. Может быть, мы могли бы создать из числа юристов рабочую группу, которая разработала бы предложения, и наш Комитет внёс бы их на рассмотрение сессии Верховного Совета СССР? Дискуссия — хорошо, но пришло время выходить на конкретные решения. И, наконец, третья группа проблем — соответствие либо несоответствие нашего национального законодательства международным пактам, которые наше правительство подписало. Здесь имеются в виду международные пакты о правах человека, хельсинкский Заключительный акт, Всеобщая декларация прав человека. Не начать ли нам с того, что составить реестр — какие законы соответствуют международному праву, какие — нет, и что следует делать? Если такая работа выльется в серьёзный документ, то Советский комитет защиты мира готов и его внести на рассмотрение Верховного Совета…

— «Правление закона» это не просто законность правосудия. Это понятие гораздо шире, это законность во всей жизни государства и общества. В наших условиях оно означает социалистическое правовое государство — государство, которое создаёт право, руководствуется правом и подчиняется созданному им праву. В таком государстве орган власти не будет вмешиваться в судебную деятельность, как нынче. На каком основании Президиум Верховного Совета СССР, орган власти с огромной компетенцией, продлевает срок содержания арестованного под стражей?! В законе сказано предельный срок 9 месяцев — и всё! Кто дал право высшему органу власти не руководствоваться собственным законом? Вот это, я считаю, в правовом государстве должно быть исключено… Не Верховный Совет должен осуществлять конституционный контроль над законодательством — это должен делать Верховный суд СССР, в том числе и в отношении актов Верховного Совета. И очень важно, чтобы Верховный суд, став органом конституционного надзора, не ставил вопрос о неконституционности ещё перед кем-то, но чтобы он имел власть и полномочия признавать сам, что такой-то законодательный акт, такое-то административное действие — незаконно и, следовательно, оно не имеет никакой силы! А когда Верховный суд СССР, стоящий во главе пирамиды всех судебных органов, получит такую огромную власть, одно это естественно и неизбежно повысит роль всех судебных органов в стране, вообще роль суда как института, который сейчас у нас на задворках…

— Я хотел бы обратить внимание на то, что все формы гражданской инициативы были у нас огосударствлены. Мне кажется, мы забыли о понятии гражданского общества. Есть партия, есть государство и есть граждане. Те функции, которые государство взяло на себя, но не может с ними справиться, следует передать гражданам и их объединениям. Речь идет не только о массовых организациях, как комсомол или профсоюзы. Организации могут возникать на основе определённых интересов. Совершенно необходимо открыть каналы создания таких организаций, которые влились бы в общее русло перестройки, внеся в неё спонтанную гражданскую инициативу. Надо создать такой закон, который дал бы право гражданам творить; такой закон необходим на пути к гражданскому обществу…

— Мало иметь хорошие законы, мало иметь и конституционный надзор за законностью. История наша повернулась так, что мы получили человека пассивного, лишённого инициативы, и особенно пассивного с точки зрения правосознания. Теперь мы требуем и ждём, чтобы государство или направляющие его силы защитили наши права!

Гражданин как действительный субъект правовой деятельности, как лицо, защищающее собственные свои права, в нашем обществе отсутствует. Хуже того, сложилась ненормальная ситуация, когда даже слово правозащитник стало отрицательным, одиозным, и недавно у нас доходило до того, что это понятие стало ассоциироваться с людьми, ведущими какую-то подрывную деятельность!.. Как быть? Мы должны продумать стройную систему формирования правосознания советских граждан, начинающуюся уже со школы, и это правосознание обязательно должно включать в себя представление гражданина о себе как активном защитнике закона, борце за его реализацию…

Из блокнота

Не только «гражданская инициатива», но и мы сами «огосударствлены». Замечая проблему, мы тут же предлагаем решение сверху: то ли путём принятия «закона на право творить», то ли — созданием единой системы воспитания… Известный режиссёр выступает с требованием «Закона о кинематографии». Молодёжные организации разрабатывают «Закон о молодёжи»… Кипучая деятельность! Чтобы так построить хотя бы самую маленькую цивилизацию, вроде эллинской, придется принять тысячи законов: о театре, о праве скульпторов создавать скульптуры, о воспитании грека в духе греческого патриотизма… Но Солон, как известно, пошёл другим путём, запретив продавать граждан в рабство, даже неплатёжеспособных должников. Акт волюнтаристский и, если вдуматься, экономически безграмотный, попахивающий уравниловкой: гражданин не должен быть рабом гражданина! А из этого пустяка — Афины, Парфенон, драмы Еврипида, европейская демократия…

Чего же недостаёт нам: ещё ста законов, с ещё десятью контролирующими их исполнение инстанциями — неизбежно притеснительными и легко срастающимися с традиционной механикой несвободы — или двух-трёх простых принципов, поставленных в основу всего: выше властей, выше полемики, выше законов? Не пора ли нам осмыслить свой государственный и моральный опыт как простой урок и утвердить его принципы на вечные времена, — как эллины свободу эллинов, англичане — Хартию вольностей, американцы — Билль о правах? Не основать ли нам, наконец, свою собственную цивилизацию?..

И для этого едва ли необходимы тома новых законов. В основе конституционных хартий — здравый смысл граждан, выношенная ими идея справедливости. Всё это при нас, и дожидается только нашего осмысления. Что значит, например, наше право на труд? Не то же ли самое, не подлежащее никакому ограничению, абсолютное право, что право частной собственности у римлян? Вдумаемся: законно ли в стране, где революция утвердила политическую систему, основанную на гражданском трудовом обществе, какое бы то ни было ограничение форм трудовой деятельности граждан? Конституционно ли чьё бы то ни было вмешательство в личный труд гражданина? Не является ли любая попытка должностного лица указать гражданину, где, как и над чем он должен работать — таким же антиконституционным скандалом, как на Западе — попытка отнять у гражданина вещь?..

Возможно ли в обществе, возводящем себя к антибюрократической революции, хранящем верность культурному канону, создатели которого все, без исключения, проповедовали антиавторитаризм, легальное преимущество чиновника над гражданином? Не должна ли и наша конституция рассматривать всякую попытку официального лица возобладать над гражданином, принудить его к чему-либо, указать ему «должное» направление жизнедеятельности — как подрывное поведение, исключающее годность для государственной службы?..

…Я думаю, истинно очевидных прав советского человека и гражданина не так уж много, и они, в свою очередь, вытекают из самоочевидных — не для западного немца, не для древнего грека, а для гражданина этой страны — представлений о том, чего нельзя делать с людьми: никому, никогда, нигде. В основе этого самоуважения — исторический опыт и твёрдая воля совершить поворот, который невозможно будет предать забвению, не разрушив самый народ и язык народа.

Задача необъятна — и очень проста. Нам предстоит найти свой резон тому, что мы уже начали делать и хотим довести до конца; даже если то, что мы делаем, уже делалось кем-то на Западе или на Востоке. Свой образ свободы, честного суда, договора и сделки без обмана. Потому что даже когда мы делаем уже сделанное, причины на то у нас свои. У нас другой опыт, другие привычки, другие надежды и страхи; следовательно и принципы гражданского устройства будут собственные. Ведь в конце концов, всё сводится к тому, чтобы каждый из нас, находясь в стране, чувствовал себя как дома. Всё сводится к свободе.

…Гегель, именуемый «тёмным» за то, что сообщал о человечестве нелестные вещи, которые после него зря оспаривали, как-то сказал про суверенитет, что тот «предшествует праву». Независимость есть ценность, которой люди не склонны делиться: она либо с ним целиком, либо целиком отрицается. Свобода — наиболее интимная политическая страсть человека. Рождение свободы из всех состояний, где её нет, — это революционный процесс, не похожий на игру по правилам. И лишь когда свобода достигнута, когда опыт прошлого отвердевает в личности, в нравах, в системе политических институтов, которая даст утоление этой гражданской жажде — та же свобода становится фактором порядка, традицией, системой воспитания личности. Лишь когда человеком перестают управлять извне, его поведение становится управляемым, — и возникает цивилизация.

В этом веке мало какой народ имеет столько оснований опасаться самого себя, как мы. Мы изобретали и вводили в общечеловеческий оборот новые формы свободы — и всеми ими злоупотребляли. Но что признать за основу — свободу или риск из-за неё? На чём построить политическую систему — на доверии либо недоверии к себе самим? Очевидно, первое опасно, но второе — смертельно. Перед нами выбор, и от него не уйти обычными увёртками — мы, мол, ещё не созрели… Свободу нельзя отложить «до лучших времён». Потому что лучшие времена человека — времена его жизни. Это справедливо и для невежественных баронов, вырвавших у короля Джона Хартию вольностей, и для античных греков, и для первого поколения колхозников, отстоявших государство через десять лет после беспощадной коллективизации… Когда человек достаточно хорош для того, чтобы явиться на свет, достаточно сознателен, чтобы пасть за родину — он хорош и для полной свободы.

Мы увлекаемся поиском временных приоритетов — демократизация, гласность, искоренение сталинизма — полагая отстранить сумму злободневных угроз набором частичных решений. Но нельзя цепляться за временное, пускаясь в поиск оснований.

…Когда вешали Тома Хайда, лудильщика, — пишет Генри Торо, — его спросили, есть ли у него что сказать. — Передайте портным, — попросил он, — чтобы не забывали завязать узелок на нитке, когда готовятся сделать первый стежок!.. Грустная притча, добрый урок, спасибо бедняге Тому. Главный вопрос нашего будущего, нашего государственного существования, нашей политической системы — вопрос об обратимости хода истории в России. Обратимость для нас страшнее консерватизма, реакции и экстремизма вместе взятых, ибо традиция обратимости — исконно отечественная традиция, путь ей накатан.

…Через 70 лет после основания Петербурга — Пугачёв, будто Разин, идет на Москву и его, как Разина, четвертуют. Проходит ещё 50 лет — и к четвертованию приговаривают декабристов. Через 70 лет после отмены крепостного права — сталинская вивисекция на крестьянстве. Через век после гибели Пушкина — пыточные расправы, каких Русь не знала с Ивана Грозного, а вслед за тем — иноземное нашествие, каких не знали с Батыя. В привычку, в кровь политики входит предрассудок, будто ничего прочного здесь построить нельзя. Будто единственная достижимая вещь — внутренняя безопасность. Будто никогда для граждан не настанет момент, когда только из учебников истории они узнают слова «сыск», «донос», «отщепенец», «не твоего ума дело»…

Кажется, мы устали от этого. Человек захотел законных гарантий, конкретной свободы. Страна приготовилась сделать первый стежок, но поглядим на свет: завязан ли узелок на нитке?